Донской охотник – Михаил Шолохов

Произведения Михаила Александровича Шолохова принадлежат истории. Повествуя о реальных событиях, писатель сумел поставить своих героев вне времени – потому что изображал он их просто обычными людьми, а не механическими схемами. Просто человеком был и сам Шолохов, и ничто человеческое не было ему чуждо…

…Москву Шолохов не любил. Едва писательские дела в столице пошли в гору, он вернулся на Дон. Тут легче работалось, и тут ждала его самая большая «сердечная привязанность» - охота.

В письме жене, где сообщается о том, что денежные дела молодого писателя поправились, он с восторгом пишет: «Ты, по всей вероятности, будешь ругать меня, но я признаюсь заранее: хочу купить себе ружьё. (Вру, Маруська! Купил уже! Хотел сбрехать, но не вышло). Да, милота моя, купил себе чудеснейшую двухстволку, бельгийскую, системы «Пипер», безкурковку, за 175 р. У тебя, небось, волосы дыбом? Ну, ничего, пригладь их и читай дальше. Думаю охотиться, да еще и с тобой».

В двадцатых годах в донских плавнях много водилось дичи. В степи попадались «дудаки» (дрофы), степные куропатки паслись почти вместе с курами, хуторские охотники не тратили на них патронов. В донских оврагах водились «байбаки» (сурки), а в пойменных зарослях паслось много уток. На Дону, в приречных лесах и оврагах, расплодились волки, не дававшие покоя пастухам коров и овец. Обложить волков флажками в этих местах невозможно. Приходилось караулить зверей. Шолохов с увлечением принимал участие в этих заботах.

Но самой желанной добычей были гуси, летевшие караванами над Доном на север.

Любимая охота на гусей кончилась, когда построили Цимлянское «море» - гуси сразу изменили дорогу на север. Кто-то из друзей пригласил Шолоховых в Казахстан осенью. Охота на степных озерах очень понравилась гостям с Дона, и они стали ездить в Казахстан каждую осень.

Кстати, Шолохов всегда разделял свою охотничью страсть с семьёй. Шолохов постоянно жену с собой возил на охоту и рыбалку, говорил ей: «Поедем охотиться». Она пыталась отговориться: «Мне некогда». Но он настаивал и уже в машине шутя журил ее: «Ну что за непутевая бабенка у меня жена: сидела бы дома, штопала мужу носки, так нет, она тащится на охоту». Но сам быть без нее нигде не мог. Для него это и не охота была, и не рыбалка, если ее нет рядом. Кстати, она стреляла не хуже, чем он, и как рыбак была гораздо терпеливее.

Между прочим, у писателя была отдельная «рыбацко-охотничья» комната. В ней во время экскурсии по особняку, где обитало многочисленное семейство Шолоховых, я задержался дольше всего, рассматривая оружие, рыболовецкие снасти, трофеи. Комната находится на втором этаже рядом с рабочим кабинетом. В ней Шолохов проводил не меньше времени, чем за рабочим столом. Собственно и рыбалку он рассматривал тоже как своеобразную работу, относясь к ней как к серьезному делу, в котором не было мелочей. Кстати, часто в посланиях к друзьям он в конце, случалось, делал приписку, что шлет не пламенный, а прохладный рыбацкий привет. В знании тонких особенностей донской рыбалки с Шолоховым не каждый заядлый рыбак-старожил мог соперничать. Писатель имел большую коллекцию всевозможных рыбацких приспособлений, однако предпочтение отдавал самодельным поплавочным удочкам с березовыми или чернокленовыми удилищами. Часами он готовился к рыбацкому походу, пересматривая снасти, оснащая удочки. Причем часто к этому занятию привлекал чуть не всю семью. Может, для кого-то это и было обременительно, однако никто не высказывал неудовольствия. А детвора была откровенно счастливой, когда дед приглашал кого-нибудь поучаствовать в приготовлениях.

Сегодня три ружья и привезенный с войны автомат хранятся в музее. Тут же - охотничья сумка, патронташ, порох, дробь, болотные сапоги...

В станице Букановской, любимой охотничьей вотчине Шолохова, живут легенды о приездах сюда писателя. Одну рассказал местный охотник. «Заехал Шолохов с приятелем - надеялись похлебать свежей ухи. На реке никого! Но увидел гость: перемет стоит через реку. Вынул, а на нем рыбы - вот-вот шнур оборвется. Снял Шолохов с перемета двух щучек и на поляне за кустами, достав из машины котелок, начал с приятелем варить уху.

Рыбу он не бесплатно взял, нет. Можно представить, как удивился букановский казак Иван Мануков, хозяин снасти, увидев на перемете висевшую на крючке чекушку «Столичной». Увидев у костра Шолохова, казак все понял: «Ах, затейник! Ах, насмешил!» Старик стал обнимать гостя…»

Добродушное подшучивание над близкими и друзьями всегда было присуще Шолохову. Мимо наблюдательного глаза писателя никогда не проходили незамеченными смешные истории, случавшиеся с кем-либо из охотников. 
Забавная история произошла с П.Гавриленко, который охотился вместе писателем в Приуралье. Однажды, когда Гавриленко стал целиться в перебегавшего дорогу зайца, Шолохов сказал: «Не стреляйте, это просто захудалый зайчишка». Зайца все же подстрелили, он оказался крупным, хорошо вылинявшим, упитанным. «Велико было мое удивление, – вспоминает журналист, – когда ранним утром, выйдя в сени, я увидел, что к хвосту русака привязан листик бумаги, на котором крупными печатными буквами выведено: «Не убивайте меня! Я старый больной заяц…»
Долго все недоумевали: когда же Михаил Александрович успел прикрепить «слезную грамоту» к заячьему хвосту? Потом на стол подали жареного зайца, нашпигованного салом и чесноком, Шолохов ел его с видимым удовольствием, лукаво улыбаясь, и наконец признал, что «заяц – прелесть». «Заячий автограф» Гавриленко бережно сохранил.

Однажды в степях Михаил Александрович подстрелил молодого волка. За волка полагалась премия, которую он поделил со своими товарищами по охоте. Супругам Бородавкиным «бригадир Шолохов» выдал справку «в том, что во время пребывания их в ст. Вешенской, они были приняты в охотничью бригаду, возглавляемую мной, — приняли в охоте самое деятельное, активное и экспансивное участие, и в результате этого был отстрелян молодой волк».

Пошлых анекдотов Шолохов не любил, а вот охотничьи байки, порой искусно выдуманные рассказчиками, признавал. Среди уральских знакомых писателя был такой мастер сочинять небывальщины. Обычно, желая посрамить краснобая, все начинали вышучивать его, а Михаил Александрович право на «творчество» поддерживал. Он считал выдуманные истории одним из атрибутов охоты

Охотовед Анатолий Тютькин вспоминает, как плыли они с Шолоховым в лодке по озеру, над береговыми зарослями камыша. Утки было много в тот год. Михаил Александрович подстрелил одну утку метров через 50, близко от лодки вылетела вторая. Он машинально вскинул ружьё и тут же опустил. А Тютькин в азарте: «Михал Александрович, стреляйте. Глянь, как удобно летят!». Михаил Александрович, закуривая, ответил: «Ты видал, какие у неё красные лапы!». И ещё: «По осени выехали в степь. Проезжая над яром, увидели стаю куропаток, подобрались на выстрел, и Михаил Александрович выстрелил. Мы подобрали две куропатки, а стая перелетела на другую сторону яра. Проехав немного, мы снова увидели эту стаю. Куропатки гуськом бежали по тропке на склоне яра, и последняя хромала. Вижу, Михаил Александрович не собирается стрелять, стал я ему говорить, что надо хромую подстрелить, всё равно её лиса сожрёт, а он ответил: «Пусть они сами разбираются, кому кого скушать».

Однажды осенью писатель со своим пойнтером Адой отправился поискать в пойменных лесах Урала тетеревов, отстал от других охотников, и в той стороне, куда он удалился, никто не слышал звуков выстрелов. «По пути к машине, – вспоминал Петр Гавриленко, – я замечаю фигуру человека, сидящего на стволе поваленного бурей тополя… В руке – потухшая папироса. Сидит, глубоко задумавшись». В тот день Михаилу Александровичу удалось застрелить матерого тетерева. Крупный, иссиня-черный, с красными бровями и нарядным лирообразным хвостом, петух был очень красив. Мария Петровна сетовала: надо бы парочку… Но писатель возразил: «Хватит одного, я больше и не искал».

Отправившись в Кисык Камыше в урочище «Остров», охотничий заказник, Шолохов вернулся без трофеев. За ужином рассказывал: «Я смотрел и восхищался. Гуси летят над головой в пятнадцати-двадцати метрах, утки, кроншнепы тоже близко подлетают. Ружье лежит в стороне. Стрелять не хотелось – птицы, как в курятнике, к охоте не располагает… Перестрелять и съесть все можно, а потом потерянного не восстановишь…»

Как-то один чабан посоветовал писателю охотиться на гусей с верблюда, так как гуси животное близко подпускают. Охота, мол, будет намного добычливее, не надо будет сидеть долгими часами под копной или в мокром окопчике и ждать, когда на тебя налетит дичь. Шолохов покачал головой: «Это уже не охота, а промысел».

Жадных охотников писатель не любил. «Нельзя же все время безжалостно грабить природу, надо и честь знать!» – часто говорил он.

Хорошо бы, чтобы все помнили его слова…